» » Диалог христианина с атеистом (продолжение)

Диалог христианина с атеистом (продолжение)


Продолжение. Начало тут. 

II

Митрополит Антоний: Что меня поражает в нашем разговоре — мы оба исходим из своего уровня убежденности и веры. То есть, я говорил, что у меня есть какое-то свидетельство тому, что Бог существует. Что, по-вашему, свидетельствует о том, что Он не существует? На чем основывается Ваша вера?

М. Ласки: Думаю, мне придется выразить это в более негативной форме. Я не вижу доказательств тому, что Бог существует. Не вижу оснований верить, что Бог есть. То, что Вы принимаете за доказательство, мне таковым не представляется; во всяком случае, это не достаточное доказательство.

Митрополит Антоний: Вы считаете это легковерием?

М. Ласки: Легковерием? Я бы сказала скорее: Вам и подобным Вам людям ведомо чувство, которое подсказывает, что нечто, что можно назвать Богом,может существовать; но мне это представляется чувством, будто существует нечто, что уместноназвать Богом, а не доказательством, что Бог существует. Мне оно представляется скорее ощущением, чем подлинно доказательством.

Митрополит Антоний: Как бы Вы разграничили доказанность, что нечто существует, и построение, которое мы назовем легковерием? Как отличить одно от другого?

М. Ласки: Это трудный вопрос, но мне кажется, что доказательство — нечто такое, что, если его принять за достоверное, меняет весь ваш образ мыслей; его необходимо принять в учет, в противном случае любая картина мира, построения мира, которая у вас была прежде, будет неверна. И я склонна считать веру в существование Бога излишней.

Кажется, Уильям Оккам[5] сказал: "Сущности не следует умножать без необходимости”. Я не вижу, к чему надобна вера в Бога, не вижу, чтобы моя картина мира стала лучше, если я стану верующей. Вернее, я думаю, что моя картина мира исказится, так как, поверив в Бога, я буду склонна сглаживать вещи вместо того, чтобы глядеть в лицо тем гораздо большим трудностям, с которыми столкнусь, если не могу принять веры.

Митрополит Антоний: Понимаю. Чем же тогда обоснован опыт, говорящий, что Бог существует? Можно ли опровергнуть такого рода утверждение?

М. Ласки: Такой опыт вовсе не представляется мне убедительным, потому что на основании собственного опыта, то есть переживаний, я могу сделать самые разные утверждения. В момент страстной влюбленности я могу сказать: "Вот человек, с которым я буду счастлива всю жизнь. Он — самое прекрасное, самое замечательное существо на свете”. Но мои глаза ослеплены. Или при сильной температуре у меня могут быть галлюцинации. Или сияет солнце и наполняет меня неуместным оптимизмом. Или солнце скроется, и меня охватит ничему не соответствующий пессимизм.

Ведь переживание должно уравновешиваться авторитетом, так же как авторитет должен быть уравновешен опытным переживанием; на основании одних лишь переживаний я могу оказаться сумасшедшей.

Митрополит Антоний: Такого рода утверждения друг о друге свойственны и атеистам, и верующим, так что мы оба можем принять такую оценку на свой счет. Но все-таки каково основное различие между утверждением "Я знаю, что Бог существует” и утверждением "Я знаю, что любовь существует”?

М. Ласки: Я бы не стала употреблять выражение "я знаю, что любовь существует”, я предпочитаю не употреблять такие абстрактные слова.

Я бы сказала, что мне известно несколько различных чувств, которые называются любовью, и по-моему, лучше было бы сколько-то ограничить значение этого слова и применять его к меньшему разнообразию чувств. И хотя я точно могу сказать, что мне известны различные чувства, которые люди называют любовью, но вполне вероятно — не все те чувства, какие обозначают этим словом. Например, мне неведомо Ваше чувство любви к Богу как его понимает взрослый человек.

Митрополит Антоний: А что если я просто стану отрицать, что любовь существует, что есть такое чувство — с каким бы оттенком ни употреблять это слово? Скорее всего, Вы скажете, что мне чего-то недостает, что-то недоступно?

М. Ласки: Не произвели ли Вы некую подмену слов? Я говорю, что мне известно чувство, которое с полным основанием можно назвать любовью, так же как мне известно чувство правоты или неправоты; но лично я не считаю полезным — быть может, я просто играю словами — говорить, что любовь существует, правда существует, неправда существует. Скажем так: я знаю, что означает испытывать любовь. Я знаю, что такое, когда ко мне относятся с любовью.

Митрополит Антоний: Ясно. Это, так сказать, иррациональное чувство, чувство в чистом виде, которое Вы принимаете как опыт, не утверждая, что за ним стоит любовь как таковая.

М. Ласки: Нет… Но Вы как будто употребляете слово "иррациональное” словно оскорбление?

Митрополит Антоний: Напротив!

М. Ласки: Но ведь это чувство может получить разнообразные подтверждения, не так ли? Например, Вы можете наблюдать за мной, когда я утверждаю, что испытываю любовь, и сказать: "Соответствует ли ее поведение тому, что считается переживанием любви?”

И если я утверждаю, что испытываю любовь, тогда как глаза мои погасли, руки холодны, я вся выдохлась, Вы вправе сказать: "Ну, она может это называть любовью, но мне кажется, она рехнулась”. Ведь есть же признаки чувства любви?

Митрополит Антоний: Да. Можно ли задать вопрос (или он слишком личный?): как Вы перешли от некоторого рода детской веры к неверию? Каким путем Вы дошли до того, чтобы отвергнуть Бога? Просто потому, что не нашлось доказательств, которые удовлетворяли Ваш ум взрослого человека?

М. Ласки: Согласитесь — детская вера в Бога имеет очень мало общего с верой в Бога взрослого человека; разве что, когда взрослый приходит к Богу, он узнает: вот что мне представляли в качестве Бога, когда я был ребенком, теперь я вижу яснее. Я вижу, что тогда было правильно предлагать мне такой образ. Бог, Которого я знал и любил ребенком, был Бог, Каким Его мне представили родители, Он был воображаемым Другом, какой бывает у многих детей, и, думаю, я верил в Него так же, как верил, скажем, в фей или в то, что где-то существует страна под названием Китай. Все это были вещи, которые доходили до меня через авторитет взрослых, и они должны были пройти проверку временем.

Митрополит Антоний: Так что Вы не можете сказать, что этого Бога Вы встретили как бы лично? Что у Вас были с Ним близкие отношения? Это был Бог, Которого встретил кто-то другой и о Котором Вам рассказали?

М. Ласки: Ну, несколько больше, чем так, потому что, думаю, воображаемый друг каждого ребенка — это кто-то, кого встречаешь в личном порядке. И конечно же, я была убеждена, что Бог, Которого я люблю, был, так сказать, на моей стороне. Что когда родители говорили мне: правильно это, а мне думалось: нет, правильно так, Бог был не с ними, а со мной.

Митрополит Антоний: А в Библии, в частности, в Евангелии, Вы находите некоторого рода поэтическое свидетельство, но никакого объективного доказательства?

М. Ласки: Не нахожу там объективного доказательства бытия Божия, но нахожу объективное свидетельство тому, по каким причинам люди пришли к вере в Бога, и, разумеется, нахожу там множество утверждений, имеющих непреходящую ценность, без которых не могла бы жить и близко к тому, как я стараюсь.

Митрополит Антоний: И Вы думаете, что можно иметь убедительное поэтическое доказательство, основанное ни на чем ином, как на галлюцинации, или на фантазии, или на самообмане?

М. Ласки: Вы напрасно выражаетесь так… резко. Мне кажется, что религия не существовала бы в любом известном нам обществе, если бы не отвечала глубочайшей потребности человека, которую невозможно удовлетворить иным путем.

Вот, Вы говорите "поэтический”. В нашем мире после эпохи Возрождения поэзия считается чем-то гораздо менее весомым, чем религия. Но я склонна считать религию выражением чего-то, что невозможно выразить иным способом, чего-то, что затрагивает все наше человеческое существо в наивысшем его развитии.

Так что когда я говорю, что принимаю ее в качестве поэтического мифа, это не значит, что я принижаю ее; на самом деле я с некоторой жадностью и завистью смотрю, чему я могу от нее научиться и каким образом можно было бы, исключив ее мифическую основу, продолжать развиваться и жить жизнью, которая была бы продолжением мифа, а не разрывом с ним.

Митрополит Антоний: Когда я думаю о поэзии, поскольку речь идет о самовыражении человека, у меня всегда чувство, что она полна значимости, смысла, потому что выражает присущим ей способом нечто настолько реальное, что этот опыт только и может быть передан или разделен средствами поэзии. Но ее убедительность, ее сила в том, что она коренится в реальности, человеческой реальности.

Марганита Ласки

Марганита Ласки

М. Ласки:С этим я согласна. Только что у нас с Вами едва не возникло разногласие; но если Вы говорите, что поэзия является выражением очень глубокой человеческой реальности, я вполне согласна с Вами.

Разногласие возникает, когда Вы утверждаете, когда подразумеваете, что вне поэзии есть еще что-то иное. На самом деле мне кажется, что предмет поэзии (возьмем теперь это слово в буквальном смысле), то, что чаще всего составляет предмет поэзии — это именно создание глубоко эмоционального фона, который неким образом тесно связан с религиозным опытом; вот чему главным образом посвящена поэзия.

Митрополит Антоний: То есть существует подлинный человеческий опыт, и Вам кажется, что истолкование, которое ему дается, выходит, так сказать, за пределы очевидности, облекается в излишнее многословие, уходит в область воображения, фантазии.

М. Ласки: Выходит за пределы свидетельства — но это не беда, если мы способны принять его в качестве мифа <…> Ничто из тех положений, что Вы выдвинули, не кажется мне чуждым или странным, оно скорее представляется мне поэзией в глубоком смысле этого слова.

Митрополит Антоний: И Вы бы согласились, скажем, что в отрывках из Евангелия — если для примера взять его — есть человеческая правда, не касаясь того, что за этой человеческой правдой есть нечто большее?

М. Ласки: Я не только приму их, я буду выискивать их и пользоваться ими.

Митрополит Антоний: Вы упомянули Молитву ГосподнюКаково для Вас значение этой молитвы, помимо того, что в ней упоминается Бог, Которого в начале Вы называете "Отче наш”, упоминается Его Царство, воля и т. д.? Вы говорили, что пользуетесь ею. В каком качестве? Как своего рода заклинанием, магической формулой?

М. Ласки: Ну, это трудно сказать, потому что ее смысл меняется от раза к разу, по мере того как размышляешь над ней. Вам, должно быть, это тоже известно. И думаю, помимо того, что я употребляю ее, да, как своего рода заклинание, пожалуй, кроме как в этом качестве, не ее слова пришли бы мне на ум в первую очередь.

Я хочу сказать: что-то из нее я принимаю, что-то я бы отвергла. Например: Не введи нас в искушение, или, как сказано в Новой английской Библии, Не приведи нас к испытанию. Для меня это неприемлемо, это представляется мне трусостью. С другой стороны, благочестивое пожелание: Да приидет Царствие Твое мне кажется великолепным, живительным, возвышающим.

Митрополит Антоний: Меня озадачивает не столько то или другое выражение, как тот факт, что молитва, скажем, Молитва Господня, обращена к Кому-то. Если этот "Кто-то” не существует, как она может вас затрагивать?

М. Ласки: У меня нет ответа на это. Быть может, это все еще детское обращение к "кому-то”, хотя вряд ли так бывает часто. Может быть, я воспользовалась Вашим образом.

Позвольте, я приведу другой текст, который мне ближе. Текст, который часто приходит мне на ум: Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя… Для меня в этом больше смысла, потому что для тех из нас, кому помогает созерцание гор, помощь эта очень реальна. Почему — неясно; некоторые объясняют, что это как-то связано с формой гор, холмов; как бы то ни было, мне нет нужды приписывать им личность, будто кто-то движется по горам. Я просто по-человечески знаю, что для многих благотворно смотреть на горы. Это им помогает.

Митрополит Антоний: Все-таки мне не ясно. Меня смущает то, что молитва обращена либо к кому-то, либо в пустоту, но в таком случае я бы чувствовал, что если она обращена в пустоту, я не могу ею пользоваться.

М. Ласки: В минуты глубокой печали и горя, когда естественно было бы прибегнуть к молитве, я в этом смысле молиться не могу; и это одна из тех вещей, без которых нам, атеистам, приходится обходиться. Я прекрасно понимаю, что было бы большой поддержкой и утешением знать, что можно обратиться с молитвой, и, возможно, именно поэтому люди молятся; но нам это недоступно.

Митрополит Антоний: В моем восприятии важно не то, что есть Кто-то, к Кому обратить молитву, как то, что Бог, Который — верю я — существует, дает смысл всему, является как бы ключом гармонии, даже если все музыкальное произведение — полная дисгармония. Где Ваш ключ к гармонии? Или мир совершенно бессмыслен?

М. Ласки: Возможно, гармонии и нет; уж конечно, попытки навязать гармонию на основе тех свидетельств, какие у нас есть, слишком выходят за рамки того, что мы вправе делать. Но мы можем искать гармонию в самих себе, гармонию вокруг себя. Мы можем искать того, что приводит нас в гармоничное состояние. Думаю, это даже наша обязанность. Это очень важная цель, но сказать, что есть большая, всеобщая, всеохватывающая гармония — нет, думаю, это самонадеянно; а Бог — одно из средств, каким навязывается эта попытка.

Митрополит Антоний: Я не говорю, что такая гармония есть; я бы сказал, что мы находимся внутри динамичного процесса дисгармонии и трагедии, и у этого процесса есть цель, к которой он направляем, есть конечное разрешение процесса, осмысление его. Какой смысл можно извлечь, построить из того винегрета, который являет собой жизнь день за днем?

М. Ласки: Во-первых, я бы не стала искать ничего вроде конечного разрешения, это представлялось бы мне застоем и смертью. Игра, смена направлений — то к трагедии и беспорядку, то к гармонии, эти-то приливы и отливы и порождают творческое начало; но в целом, нет, я не стала бы его искать. Не вижу в этом смысла.

Митрополит Антоний: Как, в таком случае, Вы воспринимаете жизнь? Вы просто существуете, Вы действуете согласно — я не сказал бы принципам, но — побуждениям?…

М. Ласки: Опыт и авторитет — собственный опыт, возможно более чистый, и наилучший доступный мне авторитет, чтобы попытаться быть хорошим, насколько позволяют мои способности, человеком в моем кругу, делая все те выборы, которые, как я чувствую, я способна сделать, примиряясь с тем, где мне не дано выбирать.

Митрополит Антоний: А как насчет шкалы ценностей? Существует ли такая шкала от добра к злу, от лучшего к худшему, от уродства к красоте? Есть ли какое-то основание, на котором можно построить шкалу ценностей?

М. Ласки: Здесь мудрить нечего, ответ будет очень простой, потому что я руководствуюсь тем, что говорит само за себя.

То, от чего я чувствую себя лучше — благо. То, от чего мне становится хуже — зло.

Но нужен и авторитет. Видите ли, опять-таки, я могу оказаться безумной. Я могу быть садистом. Если мне стало лучше, когда я бью ребенка, я должна обратиться к авторитету: со мной что-то неладно, мне следует обратиться к врачу.

Но думаю, то, от чего мне становится лучше в обществе как существу общественному, если оно прошло проверку авторитетом — и религия является частью того авторитетного мнения, к которому я, конечно же, могу прибегнуть — то, что ведет к здравию, к моему здоровому существованию в моем окружении, это благо. То, что ведет к нездоровью — зло.

Митрополит Антоний: Да, но здоровье и нездоровье — понятия очень относительные.

М. Ласки: Так ли уж обязательно? Вы как бывший врач способны распознать состояние большего или меньшего физического здоровья. Так и мы идем к тому, чтобы уметь распознавать, например, социальное здравие некой общности, психосоматическое здоровье отдельного человека в целом; и одна из вещей, которые мы должны бы быть способны совершать в самих себе, опять-таки, при помощи авторитета, — это распознавать, что для нас благо — и здесь слово "благо” очень важно, — и что зло.

Митрополит Антоний: Меня здесь смущает, что там, где материальное благосостояние людей улучшилось, они чувствуют себя счастливее; но тем не менее мне часто жаль их, потому что они лишились чего-то более важного. И я бы предпочел вернуться к менее обеспеченному состоянию, но быть живым, как прежде, предпочел бы быть менее обеспеченным, менее счастливым, удовлетворенным, если при этом снизилась динамика жизни.

М. Ласки: Я не думаю, что сказанное мною исключает это. Вы говорите, что "лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей”[6]? Мне думается, что полярность, крайности между несчастьем и счастьем, нездоровьем и здоровьем, застоем и развитием — все это и побуждает к движению и творчеству.

Вот уж последнее, что я бы сказала: что я стремлюсь достичь состояния совершенного, нескончаемого блаженства — ведь это было бы подобно Вашей конечной гармонии.

Вы знаете поэта-атеиста Уильяма Кори? Он сказал: "Я готов отказаться от вашего застывшего неба; я признаю лишь этот теплый, уютный мир”[7]. И застывшие небеса представляются мне именно областью холодной неподвижности, подобно воде, покрытой ледяной коркой.

Митрополит Антоний: Я не думаю, что гармония непременно выражается в застое или неподвижности. Например, когда вы запускаете волчок, в какой-то момент движение его столь совершенно и интенсивно, что совпадает с совершенной устойчивостью.

М. Ласки: Но, по-вашему, гармония — то есть в том случае, если мы говорим о музыке — музыкальная гармония рождается из того, что идет игра на ваших нервах, из пароксизма диссонансов, из несбывшихся ожиданий. Покой есть только в могиле.

Митрополит Антоний: Действительно, покой есть только в могиле, а мне гармония не представляется могилой. Но что Вы думаете о людях, которые уверены, что существует нечто Иное, что они называют Богом? Как Вы объясняете их опыт или их утверждения? Вы считаете, что все они совершенно ошибаются или испытывали галлюцинации?

М. Ласки: Вы подводите меня к искушению, постоянно подстерегающему атеиста — к самонадеянности; так что, думаю, я должна ответить: не знаю.

Возможно, некую роль играет темперамент. Предполагаю, что существует разница между людьми, предпочитающими по крохам собирать целое, которого никогда не достичь, и людьми, подобными Платону, который прозревал идеальное совершенство. Мне кажется, есть люди, которые устремлены в "запредельность”, и люди, которые жаждут "здесь и теперь”; я не сужу их, а просто говорю, что, возможно, это зависит от того, как устроены ваши мозги.

Митрополит Антоний: Да; но Вы говорили об авторитете как об одной из основ для выводов и мысли. Если взять весь авторитет человечества в целом, то видно, что эти люди занимают положение, которое как будто несовместимо с другой линией, с той, которой следуете Вы.

Как Вам кажется: их следует как-то включить, или Вы скажете, как мне однажды сказал один атеист: "Ваша вера происходит либо из беспросветного невежества, либо она — следствие того, что Вы сумасшедший; и поскольку Вы не безнадежно невежественны (хотя он думал, что я безнадежен, но не считал меня вполне невежественным), значит, Вы безнадежно помешаны”.

М. Ласки: Когда я говорила об авторитете, я опять-таки не думала об авторитете в больших вещах, а в мелочах. "Еж знает одну большую вещь, лиса знает много маленьких вещей”[8]. Я – лиса. Вы — еж. Так что когда я упоминаю авторитет, я хочу знать авторитетное мнение о милосердии, о прелюбодеянии, о лжи и гневе. Но не о Боге.

Мне представляется так: что я должна делать перед лицом этих человеческих проблем? Как мне следует поступать? В чем я могу найти утешение? Отцы Церкви и мудрецы синагоги вникли во все эти вопросы и нашли ответы, которые подходят людям, так что, вероятно, у них есть ответ, подходящий и для меня. Мне не обязательно обращаться к источнику их ответов, но их ответы, скорее всего, подойдут к моему положению.

Митрополит Антоний: Меня это поражает, потому что люди, особенно в наше время, так стремятся познать все, что существует — путешествовать, видеть, читать, слышать, охватить всю реальность.

Мой вопрос относительно этой реальности таков: я чувствую, что Бог, возможно, является частью этой реальности, а может быть и нет; и знать, существует ли Он, столь же не безразлично, как знать, существует ли то или другое в этом материальном мире. Это столь же важно, в каком-то смысле, не для моего мировоззрения, а для моего страстного интереса ко всему, что есть.

М. Ласки: Но я же сказала: по-моему, Бога нет. Что переменилось бы в моей жизни, если бы я думала иначе? В чем моя очень несовершенная картина мира стала бы более совершенной, что изменилось бы в моей жизни?

Митрополит Антоний: Что изменилось в Вашей жизни, когда Вы обнаружили, что существует музыка? В каком-то отношении Вы могли бы прекрасно прожить, никогда не пережив ничего связанного с музыкой. Это не сделало Вас ни лучше, ни хуже, но чем-то обогатило Вас. Это — часть подлинного и более обширного опыта жизни, — так бы я поставил и проблему касательно Бога.

М. Ласки: Это мне понятно. Но ведь ясно, что Бог существует не для того, чтобы я стала богаче. Вы как бы говорите, что существует еще вид искусства, с которым я не встречалась. Я глуха к Богу; в противном случае я стала бы богаче, так же как если бы могла понять какой-то вид искусства, сейчас мне недоступный. Но ведь Бог, должно быть, больше, чем это.

Митрополит Антоний: Тем не менее, что касается моего человеческого опыта, когда мне случалось говорить: "Мне нет дела до музыки, она мне чужда и я не люблю ее” — люди отзывались: "Ах, бедный! Какая потеря для тебя, от тебя закрыта часть жизни”.

М. Ласки: Но Вы хотя бы знали, что музыка существует. Вы могли видеть, как эти люди пиликают.

Митрополит Антоний: Весьма глубокомысленно и вдумчиво… Но как насчет нашего пиликанья? Что, например, великие люди, вроде святой Терезы[9]?

М. Ласки: Святая Тереза — пример не для меня; мне кажется, всякий раз, как чьи-либо представления о Боге не соответствовали в точности ее собственным, она искала другого советчика, так что она не относится к моим любимым святым.

Но я согласна, что она — хороший пример, потому что она сильнее, чем большинство людей, действительно была убеждена, что ощущает Бога в большей мере, чем свойственно христианству в целом, но тем не менее не подвергала свои видения суждению авторитета. Как я уже сказала, она меняла свои авторитеты всякий раз, как они не соответствовали ее видению.

Митрополит Антоний: И тем не менее, вот женщина, которая, подобно многим, обладает чем-то, что считает реальным.

Вы приложили бы много усилий, чтобы открыть для себя нового писателя, нового художника, живописца или скульптора, новый мир исследований, а здесь Вы утверждаете, что нет ничего достойного исследования. Меня это озадачивает.

М. Ласки: Я говорю не совсем это. Вероятно, я бы действительно не пошла в своих усилиях так далеко, как сочли бы нужным пойти Вы.

Я действительно не вижу, чем подменить этот Ваш мир, поскольку, скажем, приходится с печалью констатировать, что со времени Возрождения в искусстве не было источника вдохновения, сравнимого с религиозным вдохновением. Светская музыка не выдерживает сравнения с музыкальными переложениями мессы. Не подлежит сомнению, что вера в Бога и религии, родившиеся из этой веры, придали жизни форму и вид, мыслимой замены которым я не вижу; и в этом отношении я готова согласиться с Вами, что моя жизнь беднее жизни человека верующего.

Мое оправдание — и я предлагаю его со всеми возможными оговорками — в том, что моя жизнь основана на истине, как я ее вижу, и это неизбежно отводит меня от совершенства. Оно не для меня.

Марганита Ласки

Марганита Ласки

Митрополит Антоний: Я страшно рад тому, что Вы сказали, потому что думаю, что честность и правдивость имеют первостепенное значение. И я уверен, что если, как я верю, Бог существует, Он больше радуется правдивому неверию, чем подложной вере.

Теперь, думаю, пора мне дать Вам возможность высказать то, что Вы хотели бы добавить к нашей беседе.

М. Ласки: Вероятно, я изобразила атеизм очень убого, да я и не думаю, что в нем есть богатство. Я думаю, что атеизм — очень протестантская, очень пуританская вера[10], которая, как я уже говорила, может впадать в самонадеянность, потому что у нас нет авторитетов.

Но одно я скажу в его пользу и против религии, а именно: если вы стараетесь жить по нему, он развивает в вас качество, которое я ставлю очень высоко, – стойкость без нытья, без того чтобы искать помощи, ожидать которой нет никакого основания.

Но нам приходится — и когда я говорю "нам”, я не знаю, кто эти "мы”, я не знаю, кто такие атеисты, и здесь опять-таки проявляется самодостаточность — нам приходится глубоко полагаться на религии, которые обладают многим, чего у нас нет: обрядами, ритуалом, праздниками, словами, превосходящими все, что сумели утверждать мы. Порой мне думается: хорошо бы на что-то опереться.

 

Примечания:

1. "Облако незнания”; английский мистический трактат XIV века, в котором сказалось большое влияние "отрицательного” мистицизма Ареопагитик.

2. Выражение Il y a en Angleterre soixante sectes religieuses diffеrentes et une seule sauce ‘В Англии шестьдесят разных религиозных сект и один-единственный соус’ приписывается Франческо Караччиоли (1752–1799).

3. По-английски явственно выражается смысловая связь между socialist и social ‘общественный’, то есть в неполитическом значении слова социалистпротивопоставляется индивидуалистуэгоистуэгоцентрику. — Ред.

4. Владыка Антоний скорее имеет в виду пустоту как "белое пятно” в картине мира. —Ред.

5. Францисканец, философ и церковный писатель (ок. 1285–1349).

6. Фраза Дж. Стюарта Милля.

7. Cory (Johnson), William (1823–1892), поэт, переводчик.

8. Слова философа сэра Исайи Берлина из его большого эссе о Толстом и Достоевском, реминисценция из народной сказки о том, как ежа его единствен­ная уловка спасла, а лиса, запутавшись во множестве своих уловок, погиб­­ла. — Ред.

9. Имеется в виду Тереза Авильская (Старшая), реформировавшая в XVI в. Орден кармелиток. — Ред.

10. Здесь оба эти определения употребляются не в качестве обозначений христианских деноминаций, а в своем исконном языковом значении: ‘протесту­ю­щий, негативный’ и ‘бедный, обедненный’. — Ред.

Альманах «Альфа и Омега»


Дата:23-05-2016, 09:24
Просмотров:423
  
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.